воскресенье, ноября 14
понедельник, октября 25
последствия субботы, проведённой просмотром всего сезона life unexpected. и опять чуток наболевшее
Как-то так по-детски сильно обидно и наивно, что семьи как таковой нет и больше не будет. Ещё очень больно, что в 18 лет думать об этом уже глупо, ты вроде как уже вырос, а надежда на тёплые вечера с общими чаепитиями, историями и насмешками над злыми теми, кто старается выбить тебя из колеи, создавая тебе проблемы для нескучных будней, всё ещё живёт в тебе. И обидно именно от того, что больше ты этого не почувствуешь, потому что ты уже не маленькая. Теперь остаётся просто вспоминать те 90-х годов отрывки, когда до переломного момента, в возрасте маленьких сандаликов, ярко-синих бантиков и советских ещё игрушек я видела любовь теми солнечными утрами в нашей тесной двухкомнатной квартире, в которой хоть и было тесно четверым, но было так хорошо. Возможно я тогда не видела проблем, но благодарю близких за те годы, которые были для меня счастьем. Так было хорошо сидеть на полу и играть с маленькими стеклянными посудками и куколками, управлять маленькими копиями человеческой жизни, сжимать в объятиях мамину шею по ночам, каждый день включать короля льва и плакать на моменте, когда отец симбы поигбает - ничего красивее этого мультфильма для меня тогда не было, как и сейчас, в принципе. Ещё я не ходила в детский сад, и мы с моими братьями проводили детство и дошкольное своё воспитание там. с утра до ночи наигравшись во дворе с ребятами, я прибегала домой и с непомерным смаком съедала парочку бутербродов со сливочным маслом и насыпанным сверху сахарным песком. А ещё бабушка пекла пирожки, и я просыпалась и бежала на кухню наслаждаться ароматами в 5 часов утра, а мой дедушка - замечательный самый дедушка во всём мире. Если бы вы рассмотрели его альбомы с фотографями, вы бы увидели там модного аль капоне, итальянскую манерность и простого красавца-татарина. Он чинил разные электрические приборы, часы - у него уйма всяких отвёрток и инструментов. Он хвастался тем, что как-то раз выиграл конкурс, в котором на экскаваторе достал из огромной ямы спичечный коробок. У него у одного из первых появился оранжевый жигули.
После того, как американизация довольно прижилась в россии, папа меня баловал всеми её маленькими прелестями. И не важно было, конфетки это были или первый макдональдс, важно то что мы с ним выбирались куда-то, хоть и редко, как отец с дочерью, как испытатели этого всего. Как-то вечером мы возвращались с его работы, и во дворе дома подошли к цветочной клумбе, нашли несколько цветных стёклышек от бутылок и фантики от конфет, он вырыл небольшие ямочки щепкой, и фантики под стёклышками мы поместили в эти ямки, и это были наши секретики. Как бы я сейчас хотела в эту минуту найти эти стёклышки, хотя уверена что их там уже нет.
Тогда было хорошо, потому что я не видела всего плохого. Как это обычно происходит, сейчас всё шиворот-навыворот. Всё другое. Все другие. А чья вина - не понятно, возможно вина в том, что у некоторых не хватило сил. Тепло развалилось, и моё отрочество прошло не так как нужно. Настолько, что сейчас этот подростковый максимализм так и льётся из меня. Настолько, что из-за того что со своими проблемами я справлялась по большей мере в своих собственных мыслях, сейчас мне кажется что я схожу с ума от самоанализов. Очень жаль, что сейчас нет того теплого союза, в котором вечерами я бы понимала ошибки подростковых истерик и мы справлялись с этими глупыми будничными, такими на самом деле неважными проблемами, вместе. Сейчас я понимаю как же мне нужна семья, как нужны эти неидеальные родители, которые сами возможно как дети, но с опытом, с парочкой советов за пазухой, но не с наставлениями и навязыванием своей точки зрения. Простое понимание, простая поддержка, простое "подумаешь, мир слишком разнообразен, значит справиться с проблемой есть куча способов". Родителей не выбирают, судьбу тоже, но то, чего мне так сейчас хочется, перетекает в цель моей жизни. Единственное чего я хочу в этой жизни это семья, это продолжение себя, это общее понимание, это смотреть с сыном ролики на ютубе, плести по утрам косы дочурке, дарить любовь, делиться советами, выслушивать подростковые истерики и уже знать что им рассказать в любом случае, обнимать их, встречать после школы, слушать их байки, видеть их восторженные лица, валяться с ними в постели, подшучивать над ними, безумно любить мужа и детей. Я люблю то, что мне подарили мои родители, и я благодарна за всё хорошее, что они мне дали, только жаль что я не могу их любить сейчас как это нужно было бы.
После того, как американизация довольно прижилась в россии, папа меня баловал всеми её маленькими прелестями. И не важно было, конфетки это были или первый макдональдс, важно то что мы с ним выбирались куда-то, хоть и редко, как отец с дочерью, как испытатели этого всего. Как-то вечером мы возвращались с его работы, и во дворе дома подошли к цветочной клумбе, нашли несколько цветных стёклышек от бутылок и фантики от конфет, он вырыл небольшие ямочки щепкой, и фантики под стёклышками мы поместили в эти ямки, и это были наши секретики. Как бы я сейчас хотела в эту минуту найти эти стёклышки, хотя уверена что их там уже нет.
Тогда было хорошо, потому что я не видела всего плохого. Как это обычно происходит, сейчас всё шиворот-навыворот. Всё другое. Все другие. А чья вина - не понятно, возможно вина в том, что у некоторых не хватило сил. Тепло развалилось, и моё отрочество прошло не так как нужно. Настолько, что сейчас этот подростковый максимализм так и льётся из меня. Настолько, что из-за того что со своими проблемами я справлялась по большей мере в своих собственных мыслях, сейчас мне кажется что я схожу с ума от самоанализов. Очень жаль, что сейчас нет того теплого союза, в котором вечерами я бы понимала ошибки подростковых истерик и мы справлялись с этими глупыми будничными, такими на самом деле неважными проблемами, вместе. Сейчас я понимаю как же мне нужна семья, как нужны эти неидеальные родители, которые сами возможно как дети, но с опытом, с парочкой советов за пазухой, но не с наставлениями и навязыванием своей точки зрения. Простое понимание, простая поддержка, простое "подумаешь, мир слишком разнообразен, значит справиться с проблемой есть куча способов". Родителей не выбирают, судьбу тоже, но то, чего мне так сейчас хочется, перетекает в цель моей жизни. Единственное чего я хочу в этой жизни это семья, это продолжение себя, это общее понимание, это смотреть с сыном ролики на ютубе, плести по утрам косы дочурке, дарить любовь, делиться советами, выслушивать подростковые истерики и уже знать что им рассказать в любом случае, обнимать их, встречать после школы, слушать их байки, видеть их восторженные лица, валяться с ними в постели, подшучивать над ними, безумно любить мужа и детей. Я люблю то, что мне подарили мои родители, и я благодарна за всё хорошее, что они мне дали, только жаль что я не могу их любить сейчас как это нужно было бы.
понедельник, февраля 22
2 самые лучшие и любимые мои commercial парфюма
La Perla - Charme. Такая лёгкая, такая простая. Такая веющая теплом и любовью. Никаких анорексичных товарных лиц. Они по-настоящему красивы)
Guerlain - Champs-Elysees. Обольстительнейшая песня и дерзкая Софи Марсо. Эмансипирующая реклама ;)
Guerlain - Champs-Elysees. Обольстительнейшая песня и дерзкая Софи Марсо. Эмансипирующая реклама ;)
четверг, ноября 12
Что такое джаз? (История Билли Холидей)
На такой прямой и точный, как отскок каучукового мяча от стены, вопрос ответить так же ловко у меня не получается. Тут двумя словами не обойдешься. Текст Харуки Мураками
Это было давно. Очень давно. Лет тридцать назад. Задолго до того, как я начал писать романы. Да какое там — случилось это во времена, когда мне и в голову не могло прийти, что однажды я стану писателем. Представьте себе, так оно и было. У меня тогда был небольшой джаз-бар. Находился он на цокольном этаже дома неподалеку от южных ворот Кокубундзи. Бар был и правда маленький — площадью метров в пятьдесят, не больше. В дальнем углу стояло пианино, и по выходным у нас иногда играла живая музыка (позднее, когда бар пришлось продать, я оставил то пианино себе). Казалось бы, что еще нужно человеку в двадцать с небольшим лет для счастья, кроме как с утра до вечера слушать любимую музыку — разве от такого устанешь? Но, к сожалению, работа состояла не только из удовольствий. Чтобы открыть бар, мне пришлось влезть в долги, к тому же это был тяжелый физический труд, и я был вечно измотан. Так что, по правде сказать, я не был влюблен в то, чем занимался.
Кокубундзи находится неподалеку от Татикава — города, в котором в то время располагалась военная авиабаза американцев, и солдаты хоть и нечасто, но захаживали в мой бар. Среди них был один чернокожий, очень спокойный и уверенный в себе. Чаще всего он приходил не один, а вместе с подругой — японкой, хрупкой девушкой лет двадцати восьми. Не знаю, были ли они любовниками или просто друзьями, но между ними чувствовалась какая-то особенная, нежная близость. Я часто думал об этой паре. Сам я мало что знал о таких отношениях — когда что-то связывает и сближает людей из разных миров, — но со стороны то, что происходило между ними, казалось мне притягательным. В отличие от многих других пар, эти двое явно наслаждались легкостью общения, ничем не отягощенной. Они садились за стойку, заказывали выпивку и, болтая вполголоса о чем-то приятном, слушали джаз. Иногда он подзывал меня и просил: «Поставите Билли Холидей?» Я кивал и с удовольствием выполнял просьбу. Холидей — это всегда пожалуйста.
И вот однажды, слушая пластинку, он заплакал навзрыд. Было уже поздно, и других посетителей в баре почти не было. Не помню точно, был он в тот день один или с той девушкой, что часто приходила с ним. Я даже не уверен, была ли то пластинка Билли Холидей. Помню только, как он сидел на краю стойки, обхватив голову своими большими руками, и как содрогались его плечи. Он беззвучно рыдал. Я, понятное дело, старался не смотреть в ту сторону. Пристроился на другом конце стойки и занимался своими делами. Потом пластинка кончилась. Он встал, оставил деньги за выпивку, открыл дверь и вышел.
Кажется, больше я его не видел. Прошел целый год, и я уже стал забывать чернокожего солдата, когда снова увидел ту девушку, что часто приходила с ним. Она пришла в бар одна. Было уже поздно, и шел дождь. Бар пустовал, к нам тогда мало кто заглядывал. Она была в плаще. Я и сейчас ощущаю запах того дождя и ее плаща. Это было, кажется, осенью. В такие дождливые осенние вечера, когда в баре никого не было, я часто ставил «Сентябрь под дождем» Сары Воэн. Наверное, она и тогда играла. Вечер был как раз подходящий. Девушка села за стойку, посмотрела на меня и сказала: «Добрый вечер».
«Добрый вечер», — повторил я в ответ. Она заказала виски. Я налил и поставил стакан перед ней. И она стала рассказывать. Про того солдата. Про то, что он уже давно вернулся на родину. Про то, как он приходил в мой бар послушать Билли Холидей, когда особенно скучал по тем, кого оставил дома. И про то, что мой бар ему очень нравился. Она говорила так, что мне передалась ее тоска по тем временам. Ей было одиноко.
«Я получила от него письмо», — продолжала она. — Он написал, чтобы я пришла сюда вместо него и послушала ту пластинку». Она улыбнулась и посмотрела на меня так, будто от меня зависело что-то очень важное. Я подошел к полке с пластинками и, отыскав нужную, поставил ее на проигрыватель. Потом взял иглу (у меня тогда была Shure Type 3) и аккуратно опустил на поверхность. Долгоиграющая пластинка — удивительная вещь. Крутится снова и снова по одной траектории, точно человеческая жизнь, и делает это с такой грациозной легкостью, будто в жизни все просто. Так и кажется, что ей самой все происходящее доставляет огромное удовольствие. Тогда и представить было нельзя, что однажды долгоиграющие пластинки отстанут от времени. Хотя тогда многое казалось невозможным: вот и то, что я стану писателем или что постарею.
Когда запись кончилась, я снял иглу, убрал пластинку в чехол и поставил обратно на полку. Девушка допила остававшийся в стакане виски, поднялась и стала одеваться. Она делала все так вдумчиво, будто готовилась выйти не на улицу, а в какой-то чужой, незнакомый мир. Уже у выхода она сказала: «Спасибо вам за все». «Вам спасибо», — ответил я.
Нужно было сказать что-то еще, какие-то очень важные слова, но на ум ничего не шло. Сердце было переполнено, и нужно было обязательно поделиться всем, что в нем накопилось, но выразить свои чувства я не мог. Так жаль, что не вышло. В жизни часто так бывает. Прощаясь, люди расстаются навсегда. Их навеки разделяет невысказанное, самое главное.
Каждый раз, когда мне приходится слышать Билли Холидей сейчас, я вспоминаю того солдата. Думаю о том, как далеко он теперь. Он и тот вечер, когда в моем баре, сидя на другом конце барной стойки, беззвучно рыдал мужчина.
В его стакане медленно таял лед. Вспоминаю девушку, которая пришла потом послушать Билли Холидей вместо него, и то, как пах ее плащ. И то, как я, слишком еще молодой, слишком замкнутый и нерешительный, испугавшийся того, что может вырваться из души наружу, промолчал, не найдя нужных слов. Вспоминаю ту свою беспомощность.
Вот мой ответ на вопрос: «Что такое джаз?» Длинновато, конечно, но другого у меня нет. Только этот.
(Статья из журнала "Esquire")
Это было давно. Очень давно. Лет тридцать назад. Задолго до того, как я начал писать романы. Да какое там — случилось это во времена, когда мне и в голову не могло прийти, что однажды я стану писателем. Представьте себе, так оно и было. У меня тогда был небольшой джаз-бар. Находился он на цокольном этаже дома неподалеку от южных ворот Кокубундзи. Бар был и правда маленький — площадью метров в пятьдесят, не больше. В дальнем углу стояло пианино, и по выходным у нас иногда играла живая музыка (позднее, когда бар пришлось продать, я оставил то пианино себе). Казалось бы, что еще нужно человеку в двадцать с небольшим лет для счастья, кроме как с утра до вечера слушать любимую музыку — разве от такого устанешь? Но, к сожалению, работа состояла не только из удовольствий. Чтобы открыть бар, мне пришлось влезть в долги, к тому же это был тяжелый физический труд, и я был вечно измотан. Так что, по правде сказать, я не был влюблен в то, чем занимался.
Кокубундзи находится неподалеку от Татикава — города, в котором в то время располагалась военная авиабаза американцев, и солдаты хоть и нечасто, но захаживали в мой бар. Среди них был один чернокожий, очень спокойный и уверенный в себе. Чаще всего он приходил не один, а вместе с подругой — японкой, хрупкой девушкой лет двадцати восьми. Не знаю, были ли они любовниками или просто друзьями, но между ними чувствовалась какая-то особенная, нежная близость. Я часто думал об этой паре. Сам я мало что знал о таких отношениях — когда что-то связывает и сближает людей из разных миров, — но со стороны то, что происходило между ними, казалось мне притягательным. В отличие от многих других пар, эти двое явно наслаждались легкостью общения, ничем не отягощенной. Они садились за стойку, заказывали выпивку и, болтая вполголоса о чем-то приятном, слушали джаз. Иногда он подзывал меня и просил: «Поставите Билли Холидей?» Я кивал и с удовольствием выполнял просьбу. Холидей — это всегда пожалуйста.
И вот однажды, слушая пластинку, он заплакал навзрыд. Было уже поздно, и других посетителей в баре почти не было. Не помню точно, был он в тот день один или с той девушкой, что часто приходила с ним. Я даже не уверен, была ли то пластинка Билли Холидей. Помню только, как он сидел на краю стойки, обхватив голову своими большими руками, и как содрогались его плечи. Он беззвучно рыдал. Я, понятное дело, старался не смотреть в ту сторону. Пристроился на другом конце стойки и занимался своими делами. Потом пластинка кончилась. Он встал, оставил деньги за выпивку, открыл дверь и вышел.
Кажется, больше я его не видел. Прошел целый год, и я уже стал забывать чернокожего солдата, когда снова увидел ту девушку, что часто приходила с ним. Она пришла в бар одна. Было уже поздно, и шел дождь. Бар пустовал, к нам тогда мало кто заглядывал. Она была в плаще. Я и сейчас ощущаю запах того дождя и ее плаща. Это было, кажется, осенью. В такие дождливые осенние вечера, когда в баре никого не было, я часто ставил «Сентябрь под дождем» Сары Воэн. Наверное, она и тогда играла. Вечер был как раз подходящий. Девушка села за стойку, посмотрела на меня и сказала: «Добрый вечер».
«Добрый вечер», — повторил я в ответ. Она заказала виски. Я налил и поставил стакан перед ней. И она стала рассказывать. Про того солдата. Про то, что он уже давно вернулся на родину. Про то, как он приходил в мой бар послушать Билли Холидей, когда особенно скучал по тем, кого оставил дома. И про то, что мой бар ему очень нравился. Она говорила так, что мне передалась ее тоска по тем временам. Ей было одиноко.
«Я получила от него письмо», — продолжала она. — Он написал, чтобы я пришла сюда вместо него и послушала ту пластинку». Она улыбнулась и посмотрела на меня так, будто от меня зависело что-то очень важное. Я подошел к полке с пластинками и, отыскав нужную, поставил ее на проигрыватель. Потом взял иглу (у меня тогда была Shure Type 3) и аккуратно опустил на поверхность. Долгоиграющая пластинка — удивительная вещь. Крутится снова и снова по одной траектории, точно человеческая жизнь, и делает это с такой грациозной легкостью, будто в жизни все просто. Так и кажется, что ей самой все происходящее доставляет огромное удовольствие. Тогда и представить было нельзя, что однажды долгоиграющие пластинки отстанут от времени. Хотя тогда многое казалось невозможным: вот и то, что я стану писателем или что постарею.
Когда запись кончилась, я снял иглу, убрал пластинку в чехол и поставил обратно на полку. Девушка допила остававшийся в стакане виски, поднялась и стала одеваться. Она делала все так вдумчиво, будто готовилась выйти не на улицу, а в какой-то чужой, незнакомый мир. Уже у выхода она сказала: «Спасибо вам за все». «Вам спасибо», — ответил я.
Нужно было сказать что-то еще, какие-то очень важные слова, но на ум ничего не шло. Сердце было переполнено, и нужно было обязательно поделиться всем, что в нем накопилось, но выразить свои чувства я не мог. Так жаль, что не вышло. В жизни часто так бывает. Прощаясь, люди расстаются навсегда. Их навеки разделяет невысказанное, самое главное.
Каждый раз, когда мне приходится слышать Билли Холидей сейчас, я вспоминаю того солдата. Думаю о том, как далеко он теперь. Он и тот вечер, когда в моем баре, сидя на другом конце барной стойки, беззвучно рыдал мужчина.
В его стакане медленно таял лед. Вспоминаю девушку, которая пришла потом послушать Билли Холидей вместо него, и то, как пах ее плащ. И то, как я, слишком еще молодой, слишком замкнутый и нерешительный, испугавшийся того, что может вырваться из души наружу, промолчал, не найдя нужных слов. Вспоминаю ту свою беспомощность.
Вот мой ответ на вопрос: «Что такое джаз?» Длинновато, конечно, но другого у меня нет. Только этот.
(Статья из журнала "Esquire")
пятница, августа 7
вторник, мая 26
суббота, мая 9
ROCKFERRY
Город, окутанный типичной английской дымкой с маленькими домами, красно-серыми оттенками Британии и удивительно красивой природой...
Рокферри - посёлок в области Бёркенхеда, расположенный на берегу реки Мерси, на северо-западе Англии. Численность населения - 13.676 человек.
В Рокферри наиболее ивзестными памятниками архитектуры являются Рок Парк, находящийся на берегу реки Мерси, и Эгетон Парк. В городе много различных парков, галерей, маленьких уютных булочных, а так же одним из самых красивых мест является берег реки Мерси.
Этот город завораживает своей английской серостью, мистичностью, северной океанской холодностью, загадкой и своим преображением в ночной Рокферри, который светится теплотой городского света.
Уэльская певица Даффи написала с Бернардом Батлером сингл, выпущенный в Британии в 2008 году, а так же альбом с одноимённым названием "Рокферри", в честь городка, в котором живёт её бабушка.
среда, апреля 22
think
Для всего неясного найдётся свой ответ, нового дня ритм задаст новый рассвет, попробуй жить по-новому и без бед, я подарю тебе рассвет, там где нас нет...
Подписаться на:
Сообщения (Atom)